и выспаться.
Честно говоря, поверить в это можно было с трудом: как раз сегодня вечер выдался на удивление теплым. Но она надеялась, что Мирват пропустит это мимо ушей.
– И это будет действительно самым разумным, – сказала Мирват и окинула Беатриче понимающим взглядом. Она приняла ее ложь во спасение. – Ты уверена, что врач тебе не нужен?
– Конечно. Я сразу же лягу в постель. Вот увидишь, утром мне станет лучше.
– Как хочешь. Но если я тебе понадоблюсь, сразу пошли за мной.
Мирват проводила Беатриче до двери.
– Пожалуйста, никому не рассказывай о моем странном состоянии, – попросила Беатриче. – Мне бы не хотелось, чтобы обо мне говорили…
Мирват кивнула:
– Ты можешь на меня положиться. Иди спать. Утром тебе наверняка станет лучше.
Беатриче услышала, как за ней тихо закрылась дверь и Мирват щелкнула задвижкой. Была мертвая тишина, казалось, весь дворец погружен в глубокий сон. Коридор освещался лишь несколькими масляными лампами, расположенными на удалении друг от друга. Как она раньше не обратила внимание на отсутствие электрического освещения? Беатриче вздохнула и поплелась по полутемному коридору к своей комнате.
Понятно, что этой ночью сон к ней не шел. Она ходила по комнате, перебирая предметы, окружающие ее, тщетно пытаясь найти доказательства их принадлежности к XXI веку. Увы, она не обнаружила ни липучек вместо застежек на наволочке, ни кнопок вместо пуговиц на одежде, ни синтетических ниток в тканях портьер, ни этикеток с данными производителей на коврах и покрывалах, ни винтов и болтов на мебели. В отчаянии Беатриче даже разобрала кровать и перевернула все лари. Безрезультатно. Каждая вещь являла собой произведение средневековых арабских мастеров и только лишний раз подтверждала слова Мирват. Итак, она пребывала в триста восемьдесят девятом году исламского летосчисления.
Беатриче подошла к окну и прислушалась к ночным шорохам. Трещали сверчки, проносились летучие мыши, охотясь за насекомыми. Она не могла припомнить, чтобы в Гамбурге наслаждалась такой тишиной. Если движение транспорта ночью практически прекращалось, все равно время от времени проезжал автомобиль, раздавалась сирена полицейской машины или скорой помощи, голоса и смех молодежи, возвращавшейся с дискотеки. И там никогда не было так темно.
Она глубоко вздохнула. До сих пор она свято верила в то, что когда-нибудь автобусом, поездом или даже самолетом ей удастся вырваться из неволи. Но теперь об этом не могло быть и речи. Как она сможет попасть в Германию? Пешком?
На телеге, запряженной ослом? На спине мула? Беатриче невольно усмехнулась, представив, как будет гарцевать на маленьком лохматом осле по Ближнему Востоку, потом по Европе, чтобы когда-нибудь, через несколько лет, вновь оказаться в Гамбурге… Усмешка застыла на ее губах, так как память внезапно услужливо подсказала ей, что в первом тысячелетии нашей эры Гамбург представлял собой всего лишь укрепленную деревянным частоколом рыночную площадь, на которую с завидным постоянством нападали викинги. Тогда какой смысл был в ее возвращении в Германию? К чему тратить силы и подвергать свою жизнь опасности, если Германии и Гамбурга такими, какими она их знала, еще просто не существовало?

VI

– Мой господин, простите, что потревожил.
Селим так тихо вошел в кабинет, что Али вздрогнул от неожиданности. Он осматривал мальчика пяти лет, который вот уже два года не говорил ни слова.
– Ну что там у тебя? – последовал